Империя рассвета [Empire of the Dawn] - Джей Кристофф

к тому времени. Прочь в одинокую ночь. Сила Вулфрика была моей, но и его ответственность тоже, и я была теперь последней бодрствующей Эсаной в поисках того пламени. Искатели Вулфрика рассеялись после его падения, их узы крови разорвались. Но я знала их имена. Их запах. И в затхлой taverne в раскинувшейся Мадейсе я нашла одного, в стельку от белого мака, что бормотал сказ о девушке в Лашааме, что исцеляла умирающих своей кровью. О девушке с глазами, как давно утраченные небеса, и волосами, белыми, как снега минувших лет. И, вечно Верная, я направила свою поступь к ней.

Диор протрезвела теперь, глаза опущены, когда она покачала головой.

— Сладкая Дева-Матерь. Я понятия не имела, Селин. Чего всё это тебе стоило.

— Не больше, чем тебе, mon amie. Но, как я сказала, эти испытания посланы, чтобы испытать нас. И в конце концов важнейший вопрос — простейший.

Мы прижали руку к нашему безмолвному сердцу.

— Чем ты готова пожертвовать ради того, во что веришь?

Грааль глянула вниз на собственную раненую руку, прикусив губу. Тяжесть мира на её спине. Обещание всего, чем она могла бы быть и что могла бы сделать для других, взвешенное против того, чего она хотела для себя. Для девушки, как Диор Лашанс, тут не было и выбора.

— Даже не уверена, на каком пальце мне полагается носить обручальное кольцо.

Она вздохнула, глядя в сумрак.

— Но ты права. Любовь — для глупцов.

Она поднялась тогда, и я увидела, что огонь в ней всё ещё горит. Мне вновь вспомнились те статуи у Кэрнхема. Спаситель, яростный и бесстрашный, меч в руке, шлем обвит венцом. Её предок умер, силясь исполнить мечту о соединении неба и земли. Мечту, что жила теперь в нас.

И мы видели, вопреки всему, что она жила и в ней.

— Merci, Селин. Ты добрый друг.

— Мы…

Мы глянули тогда в тени. Лицо скрыто за нашей маской.

— Я стараюсь.

Диор улыбнулась, обняла меня на прощание, поцеловав фарфор моей щеки. И малая, безмолвная, куда более твёрдая, чем когда пришла, Святой Грааль Сан-Мишона покинула библиотеку, оставив нас в сумраке за собой.

Долгие мгновения мы стояли недвижно. Слушая голоса в нашей голове. Глядя в тени. Пока тени не двинулись, шагнув теперь вперёд, и бледное лицо вынырнуло из той тьмы, и улыбка её сминала крошечную ямочку на её херувимской щеке.

— Молодец, Лиат.

Марин кивнула, чёрные глаза блестели.

— Молодец воистину.

VII

ВТОРОЙ СЫН

Семь дней спустя Диор разбудил стук в её дверь.

Лиат закатила глаза и вздохнула.

— Она была в это время в ванне.

Селин подняла бровь, глядя выжидающе на историка через воду. Жан-Франсуа что-то набрасывал в своём томе, помедлив теперь, чтобы встретить взгляд Лиат.

— Что, никаких похабных комментариев? — потребовала она. — Никаких расспросов, с кем она была, или просьб о подробном описании, во что она была одета?

— О, прошу. Я не совсем уж извращенец.

Историк нахмурился.

— …Постойте, она была в ванне, во что она была одета?

— Её покои были богато убраны, — продолжила Селин. — Дворцовые по размаху, как подобало гостье такого положения, хоть, по правде, ей никогда не было в них уютно. Она отослала слуг, что дала ей Императрица, сама стелила постель и сама одевалась каждое утро. Наш мотылёк всегда нёс с ней бдение, кроме часов, что она проводила в великом соборе на Плас-Сан-Максимилль.

Несмотря на её происхождение, Диор никогда не казалась нам особенно набожной, и потому мы были рады, что каждый рассвет и закат теперь, а часто и в полдень тоже, она начала посещать службы в Cathédrale de Lumière. Меж мессами она проводила в городе столько времени, сколько могла, ухаживая за больными и срастая сломленных, Хоакин и её верные солдаты в свите. Остаток дней она проводила, упражняясь в фехтовании со своими Развязанными, читая Заветы и расхаживая по балкону с глазами, вечно обращёнными на север.

Она спрашивала Марин, как обстоят дела с Фебой и Габриэлем, едва не каждый час. Но крупица, что наша Приоресса выслала те многие месяцы назад, наконец отказала, рассыпавшись в прах. И хоть Марин выслала другую, та ещё не достигла Сан-Максимилля. Всё, что мы знали, — что Феба добралась до Габриэля, с намерением отвадить его от битвы с Вечным Королём. Но как у неё всё сложилось, мы понятия не имели.

Диор была погружена по плечи в почти ошпаривающую воду, когда стук раздался в дверь её покоя. Синие глаза её были прикованы к пару, что поднимался с поверхности ванны, и она вела кончиками пальцев сквозь марево, глядя, как оно пляшет. Но когда стук отдался эхом по стенам, мы ощутили, как участился её пульс у нас под крошечными ногами, и наша крупица спряталась под влажными локонами на затылке, когда она поднялась из лохани. Капая по всем доскам, она крикнула: «Минутку!» — и поспешила через свой будуар. Она быстро оделась в простое, но элегантное платье голубиной белизны, подвесила своё золотое колесо на горло и шепнула имя моего брата, точно молитву. Но не Чёрный Лев Лорсона стоял у её покоев тем холодным зимним утром, а лев ещё моложе.

Помедлив, чтобы проглотить разочарование, Диор присела в сносном реверансе.

— Ваше Величество.

Филипп де Августин, сын Александра III и Принц всего Элидэна, стоял в коридоре, обрамлённый высокими окнами из подёрнутого снегом стекла. Он был окружён малой армией телохранителей, убранных в крепкие хауберки и котты своего дома.

Сам Принц был вооружён своим хорошо любимым длинным клинком, но не носил доспеха, облачённый вместо того в тонкий золотой дублет с разрезными алыми рукавами и кожаные штаны, что, как мы подозреваем, большинство дев сочли бы в точности правильного рода обтягивающими. Тяжёлый багряный плащ, подбитый волчьим мехом, укрывал его широкие плечи, застёгнутый брошью с единорогом и пятью мечами. Каштановые волосы его были свежеострижены, щёки свежевыбриты, и шрамы битв, врезанные у лба и подбородка, были недостаточны, чтобы испортить его портрет.

— La demoiselle du Graal, — сказал он, поклонившись от самых обтянутых бёдер.

Пара глядела друг на друга целую вечность, и бровь Диор поднялась.

— Мне полагается пригласить вас внутрь? — наконец спросила она. — Я нова в этом деле с царственностью, признаю, но это было бы скандально, не так ли?

— Воистину. Хотя, признаюсь, я не